Философия Гороскопы Отношения Красота и Здоровье
Лучшие статьи
Загрузка...
Загрузка...
загрузка...

Сонник родить ребенка к чему снится родить ребенка во сне

В целом, трактовок, к чему снится появление на свет малыша, больше положительных. За сонником Миллера родить ребенка – хороший знак. Это и семейное благополучие, и материальная стабильность, и легкие роды в реальности. Однако, в таком сне важны детали: что именно снилось, пол и возраст сновидца, и даже то, кто появился на свет: мальчик или девочка. Поэтому, для того, чтобы сформулировать объяснение сна конкретнее, постарайтесь вспомнить детали.

Решение важных дел, жизненные изменения, освобождение от чего-либо — вот, что означает рожать во сне по соннику Ванги. Принимать у кого-то роды во сне истолковывается как участие в незначительном на первый взгляд событии, которое впоследствии, сыграет большую роль в будущем и будут для сновидца полнейшей неожиданностью.

Видеть во сне рожающую женщину и оказывать ей помощь, является знаком того, что наяву кто-то разделит свою радость и горе со сновидцем. Однако, если беременная женщина рожает, и человек настолько растерялся и испугался, что не способен оказать помощь, толкуется сонником, как боязнь или нежелание сновидца иметь детей.

Сновидение, в котором человеку довелось родить животное, толкуется по–разному. В первом случае, говорит о победе над чужими принципами и стереотипами, удачу и везенье, во втором – является недобрым знаком, предвещающим обман, интриги и ложные обвинения.

К чему снится и что значит рожать во сне, по соннику Фрейда. Принимать роды –знакомство с представителем противоположного пола, который в будущем станет для сновидца идеальным спутником. Хотя на первый взгляд этот человек может не внушать доверия и симпатии, однако своей харизмой и природным обаянием он заслужит благосклонность.

Собственные роды

Я еду в темном,

грязном, советском автобусе в

деревню. За окнами тусклые,

безжизненные поля, и в воздухе

витает унылая обреченность. Дорога

мерзкая. Каждая колдобина отдает в

копчике, но пассажиры не проявляют

никакого недовольства. Овечье

выражение лиц рождает мысли о

действительно бесконечном

терпении русского народа. Автобус

въезжает в деревню. Она напоминает

деревню Черданцы в Богдановичском

районе, куда родители ссылали меня

в детстве в летние месяцы для

укрепления здоровья, а также из

чисто прагматических соображений

— для сбора грибов и ягод. Я жил у

тети Пелагеи с ее многочисленным

потомством, и сейчас, во сне, я вроде

бы подхожу к ее расхристанному дому

без ворот и ограды. На дворе

валяется грязная металлическая

посуда, какие-то инструменты,

железный лом, тряпки, но в доме

царит праздничная суета или, лучше

сказать, — предвкушение большой

попойки. Тетя Пелагея радостно

проносится мимо, хлопают двери,

копошатся мои многочисленные

двоюродные братья и сестры,

какие-то мужики курят чудовищно

длинные самокрутки из газет, так

что дым идет где-то поверх голов.

— Приехал! —

радостно кричит мне тетя. — Пойдем

давай, только тебя и ждали, а то на

гармошке некому играть!

Я согласно киваю

головой, но тут же с ужасом

вспоминаю, что никогда в жизни не

брал в руки гармонь, и сказать об

этом тете не поворачивается

окаменевший язык. После того, как я

все-таки признаюсь ей в этом, она с

некоторой злобой в голосе говорит:

ну тогда на ложках постучишь или

хоть петь будешь, только громко

надо — шумно там будет. Я

растерянно объясняю, что и с

вокальными данными у меня проблемы,

но тетя демонстративно

отворачивается и начинает резать

на столе модель самолета,

совершенно так, как режут огурец

для салата. Она стучит ножом по

доске, а из соседней комнаты

доносятся звуки унылого русского

застолья. Я с тоской смотрю в окно.

Картина полного развала советской

деревни, что в действительности

было куда страшнее, ведь на моих

глазах она стала съеживаться и

умирать в семидесятых. Недавно,

кстати, по радио я с удивлением

услышал интервью с неким

академиком Аганбегяном (автором

колоссального проекта уничтожения,

а точнее, доламывания нашей деревни

в “эпоху” вороватого бровастого

ничтожества, на два десятилетия

оседлавшего главный стул в

государстве), в котором он охотно, с

юморком, рассказывал, почему

деревня подохла, почему не удалось

реализовать ни одну красивую идею

социализма (включая поворот

сибирских рек), и самое главное о

своих творческих планах.

Оказывается, шпана эта опять при

деле и при нынешних кремлевских

урках имеет все то, что имела при

бывших.

Тетя сметает

части самолета в большой таз и

уходит. Я тупо смотрю на грязную

разъезженную улицу, на

покосившиеся избы и остатки

плетней, на мусорные, облепленные

роями мух кучи и на развеселый

хмельной народ, безумно шатающийся

меж двор. Появляется тетя и со

злобой говорит: ну хрен с тобой...

пошли, но жрать там будешь одну

болонь и копыта. Не боись — они

мягкие, в холодце разопрели. В это

время я замечаю идущий обратно с

конца деревни автобус. Я выбегаю на

дорогу, останавливаю его и быстро

запрыгиваю внутрь. Двери

захлопываются, и мы снова въезжаем

в унылый серо-желтый пейзаж,

который начинает меняться к концу

путешествия. “Ну что, хрен

морковкин, поиграл на гармошке? —

лукаво подмигивая, говорит мне

мужичок, сидящий рядом. — А я вот

поиграл, только не на этой — с

пуговками, а на губной...” Он

радостно смеется. Автобус

останавливается на высоком берегу

реки Кунары, в Глухово, и я с

попутчиками спускаюсь к воде. Река

очень мелкая, но вода в ней теплая,

чистая, прозрачная. Мы бродим по

речушке, засучив брюки и подоткнув

юбки, а я, найдя глубокую донную яму,

с наслаждением ныряю в нее. День не

солнечный, но исступленно жаркий, и

когда я выныриваю на поверхность,

оказывается, что вода есть только в

этой яме, а речка полностью

обнажила дно. Мои попутчики сидят

на больших черных камнях, скучая и

как бы ожидая каких-то указаний. И

точно. На берегу появляется

кинорежиссер в

классическом обличье: похмельная

морда, бейсбольная кепка, мегафон.

Две порочных девки с обеих сторон.

Одна держит в руках складной

стульчик. “Хар-р-рош ночевать,

приготовились к съемке!!” — сиплым

голосом орет он в мегафон. Толпа

понуро разбредается, раздраженно

переговариваясь в том смысле, что

перерывы тут еще меньше, чем деньги,

и что за такие бабки в наше время не

работают даже малайцы в своей

Малайзии. В это время я замечаю

среди ила и мелкого камешника

деталь маленькой статуэтки. Я

выковыриваю ее. Это миниатюрная

серебряная нога в рыцарских латах.

Я нахожу еще один фрагмент, а потом

и всего рыцаря. Я озираюсь и вдруг с

удивлением обнаруживаю вокруг себя

множество старинных серебряных

вещей. Среди них и канделябры, и

совершенно черные древние монеты, и фрагмент каких-то

вещей в стиле рококо, и даже

огромная, расколотая крышка от

унитаза с нелепой монограммой

посредине. Я начинаю собирать все

это богатство. Мои спутники

безмолвно наблюдают за мной из-за

камней, но никто не делает попытки

присоединиться. Сребролюбие явно

владеет только одним из этой толпы.

Но вот начинается какая-то

непонятная суета, какая всегда

бывает на съемках фильма (я помню

это из своей давней практики, когда

ездил в киноэкспедицию на Кавказ на

все лето и где услышал по радио о

смерти Высоцкого), все бестолково

тычутся, напяливают на себя разные

маски и солдатские шинели

изумительно розового цвета, а я

вдруг обнаруживаю себя в Хартфорде

— на вокзале, в ожидании поезда до

Гранд-Сентрал в Нью-Йорке.

Неожиданно я спохватываюсь и в

панике выбегаю на верхнюю

платформу. Поезд уже объявляют, к

моему удивлению, сначала на

русском, а затем на английском

языках, как в советских аэропортах.

На русском-то почему? — соображаю я

и делаю предположение, что русские

в Хартфорде превысили некую

статистическую цифру, после

которой следуют лингвистические

льготы.

Показывается

поезд. Я бегу к кассам на платформе

(которых там нет в реальности) и

вдруг обнаруживаю, что в карманах у

меня одни русские десятки. Ни

единого доллара. Я с досадой

размышляю, что, пожалуй, придется

вернуться в Кромвелл и занять у Юза

пару десятков баксов на проезд.

Поезд подходит и останавливается.

Меня вдруг подхватывает какая-то

странная сила и с огромной

скоростью несет вдоль поезда к

концу платформы. Затем я плавно

огибаю его и снова

мчусь вдоль вагонов уже с другой

стороны. Скорость увеличивается

еще, и я, как подхваченный ветром

лист, перелетаю оградительную

сетку и ныряю в океан, который

плещется у края платформы (никакого

океана там, конечно, нет и близко).

Вода темная, к тому же мгновенно

спустились сумерки, и накрапывает

дождь. Я, как летучая рыба, вылетаю

из воды и снова оказываюсь на

платформе. Поезд уже ушел, и я иду

искать расписание, чтобы дождаться

следующего. Одежда на мне, как ни

странно, сухая, и я абсолютно

спокоен, если не считать легкой

досады на отсутствие денег. Мои

десятки здесь, естественно, никому

на хер не нужны даже в качестве

сувениров. Толстая красивая

негритянка в окошечке кассы с

улыбкой смотрит на меня, а потом

говорит: enjoy.... Уже, — угрюмо отвечаю

я и сажусь на бетон

рядом со скамьей. На горизонте

загораются мерцающие огни. Кодла

чаек пролетает над платформой.

Слышен мерный плеск океана о

бетонную стенку, и вдруг я замечаю,

что это не железнодорожный перрон,

а морской пирс и рельсы обрываются

прямо в океан.

“Куда же поезд-то ушел? — размышляю

я. — Плавучий он, что ли? Хотя тут

все возможно: и поезда плавучие, и

пароходы летучие, и самолеты

ползучие.... с деньгами вот только

как?” На этом сон обрывается.

1. Снимает симптомы изжоги.

Для тех, кто страдает от изжоги, но не может отказаться от острой пищи, сон на левом боку прямо-таки обязателен.

Исследования показывают, что сон на левой стороне облегчает симптомы изжоги, а на правом - усиливает их.

Все дело в том, во время сна на правом боку круговая мышца, которая препятствует проникновению остатков пищи из желудка в пищевод, расслабляется, перестаёт выполнять свою функцию, и кислотность пищевода таким образом повышается.

В деньгах купался, как дельфин в волне.
Набитым был и властью до отказу.
И возражений не слыхал ни разу.
Теперь Небесный Рай положен мне.

Давал на церковь деньги иногда.
Теперь на них есть памятные плиты.
Коли не веришь, сам на них возри ты.
Давно я проложил свой путь сюда.

Сонник Фрейда: снящаяся беременность

Задавшись вопросом о том, к чему снится беременность, Фрейд не стал глубоко копать, и решил, что подобный сон для женщины означает, что она действительно скоро окажется в положении. Кроме того, по его мнению, представительницам слабого пола такое сновидение сулит скорую и очень удачную встречу с новым возлюбленным. А вот для мужчины сон о собственной беременности означает, что у него скоро разладятся отношения со второй половинкой. Но это вовсе необязательно. Возможно, что представитель сильного пола просто очень хочет ребенка и проецирует это желание в свои сновидения.

Пол малыша так же влияет на трактовку того, к чему снится такой сон.

Роды животных

Полезно знать, к чему снится рожающая кошка. Подобное видение является предостережением грядущих неприятностей, стоящих на пути спящего человека. Поэтом стоит отложить принятие важных решений на более благоприятный период. Также надо обратить внимание на собственные мысли и поведение по отношению к окружающим.

Женщине, сновидение, в котором кошка рожает котят, согласно соннику, означает двойную жизнь супруга, появление соперницы. Если котят родилось много, а видение сопровождается гармонией и радостными ощущениями, то грядут приятные встречи и успешное разрешение важного вопроса.

Чтобы узнать к чему снится рожающая собака, стоит вспомнить цвет шерсти собачки и то место, где она ощенилась. Белая собака, по соннику, вещает приятное знакомство, рыжие являются символом мстительности и лживости, черные – знак предательства, лжи, печали.

Я оглядываюсь, не

переставая медленно скользить вниз

по песку. Оказывается, это улица

Толмачева — в Свердловске (бывший

Колобовский проезд), которая

действительно спускается вниз — в

сторону вокзала. И хотя я точно

знаю, что это она, вид у нее довольно

странный. Улица необычно узкая,

похожая на Уолл-стрит, с огромными,

уходящими в мглистый поднебесный

туман домами. Хотя по ходу моего

продвижения небоскребы эти

начинают сменяться домами пониже, а

затем и вовсе избушками с баньками

и огородиками, меж которых

встречаются и вполне красивые

деревянные домики с резными

ставнями и воротами, на которых

сидят хрустальные коты и тетерки, а

на заборах вырезаны неприличные

слова из трех и пяти букв. Заборы

странно вибрируют, и под ними трава

необычного белого цвета. Я ровно

скольжу вниз, не двигая ногами, уже

по песчаной дороге,

неизвестно кем и для чего

проложенной в бескрайней пустыне

красного цвета. Дорога пересекает

речку. Это же Мельковка, вспоминаю

я. И она когда-то действительно

текла здесь. Я с ужасом вижу, что нет

горизонта и все, что открыто моим

глазам, скрывается в абсолютно

черной, бархатной тьме, не имеющей

никаких очертаний.

Неожиданно все

вокруг вспыхивает странным неживым

светом, и я вижу слева от себя

какой-то поселок. Именно поселок —

иначе его никак и не назовешь, вот

только дома в нем из совершенно

необычного материала. Они сделаны

из тонкой обожженной глины, которую

в фарфоровом производстве называют

“черепок”. Своей фантастической

архитектурой поселок напоминает

студенческий макет, в котором

диковинные балкончики и башенки

соединяются ажурными переходами и

лестницами со ступенями,

перевернутыми вниз. Абсолютно

пустые комнатки, часто без стен,

состоящие из одних лишь углов,

словно приклеены к другим —

напоминающим то бочку, то пирамиду

или, скажем, усеченный конус. В них

нет ни людей, ни мебели, ни домашних

растений или животных, и, похоже, в

них никто никогда не жил. Хотя в

одном небольшом домике возле

маленького глиняного моста через

ров с водой, оцепляющий поселок,

все-таки светится оконце. Этот

яркий квадратик словно притягивает

меня, и я, заворожено глядя на него,

медленно подхожу к домику и

заглядываю внутрь. То, что я там

вижу, можно очень хорошо

представить и описать, но какими

словами передать запах Света, очень

необычного Света, заливающего все

пространство комнаты? Огромная

русская печь, никак не соизмеримая с

внешним, видимым с улицы объемом

помещения, возле которой стоит стол

(тоже циклопических размеров) на

массивных, сделанных, кажется, из

целых дубовых стволов ногах. У

стола, вполоборота ко мне, стоит

обыкновенный с виду старик в серой

домотканой рубахе и с длинными

белыми, как та трава под забором,

бородой и волосами. Он что-то

делает, мурлыкая бодрый мативчик, и,

когда мои глаза привыкают к алому,

почти слепящему свету, я вижу что

старик мнет на столе огромное

желтоватое тесто. Уже готовые хлебы

лежат на ровных дубовых досках,

ожидая огненной купели — того

неуловимого момента, когда смерть

теста означает рождение хлеба.

Старик работает сноровисто, и я не

сразу обращаю внимание на его руки,

но, когда он на секунду прерывает

работу, я с легким ужасом вижу, что

они состоят из одних только костей,

цвета белого янтаря. На них совсем

нет плоти, а когда старик

поворачивается к жерлу печи, я вижу,

что и лицо у него костяное. Но это

отнюдь не мертвый обыкновенный

череп, который мы по сто раз на дню

видим с телеэкранов или в журналах,

а оно имеет, как ни странно,

довольно тонкие, выразительные

черты и по-своему безусловно

красиво благодаря живым и

подвижным глазам, в которых, как мне

кажется, вспыхивают веселые

колючие звездочки. Я невольно

любуюсь его работой — так уж здесь

все слаженно: и тепло, и запахи, и

звуки... От печи исходит ровное

негромкое гудение, и в волнах

печной жары и света над столом тихо

плавает золотая пыль или мука.

Старик вдруг резко поворачивается

к оконцу и словно пронзает меня

цепким взглядом. Я не успеваю

отпрянуть, а он уже снова что-то

мурлычет в длинную светящуюся

бороду, посмеиваясь и пощелкивая

языком, а затем, не оборачиваясь,

негромко говорит, словно

заканчивая прерванную минуту назад

беседу: “Посмотрел? Иди”. И я,

пятясь, отхожу

от окна, затем поворачиваюсь и

быстро перехожу мостик, а потом уже

просто бегу вверх по скользкой

песчаной дороге. Ужасная догадка,

будто фотографическая вспышка,

освещает мой мозг. Я понимаю — Кто

это был и что хлеб, который выпекает

этот удивительный пекарь,

называется Время. И еще я понимаю,

что меня посетила редчайшая, может

быть, главная удача моей жизни.

Я карабкаюсь

вверх в абсолютной тьме, в которой

странным образом освещен только

маленький квадратик у меня под

ногами. Постепенно я начинаю

различать какие-то строения по

сторонам и вижу, что уже иду по

улице. Но это не улица Толмачева, а

другая — имени Карла Либкнехта (еще

одного стервятника революции),

идущая параллельно. Я поднимаюсь по

ней к Вознесенской горке и подхожу

к месту, где ныне стоит крест в

память об убиении царской семьи.

Когда-то я жил прямо возле

Ипатьевского дома, и место это мне

хорошо знакомо. Здесь родилась

дочь, здесь мы получили известие о

смерти родителей и пережили все

прелести коммунячьей системы

семидесятых годов. На месте

расстрела я не обнаруживаю креста,

а вместо него стоит веселенькое

сооружение, обитое белым пластиком,

— что-то вроде “Макдоналдса” или

пивной. Молодой парень с наголо

бритой башкой, в шортах и шлепанцах

мочится на пластиковую стенку. На

плече у него полукругом выколото

слово “RUSSIA”, а чуть ниже

автомобильный номер и эмблема

“Мерседес-Бенц”. Прямо к башке

двумя огромными шурупами прикручен

сотовый телефон. Я стою перед

входом и размышляю — зайти или не

зайти? Хочется перекусить и чуть

успокоиться после увиденного. Мой

же дом рядом, вспоминаю я, это же мой

дом, чего ж я по забегаловкам-то

буду шастать? Сейчас приду и

пообедаю по-человечески.

Я огибаю павильон

и направляюсь к своему дому на

Толмачева, 41, где сейчас

размещается Музей писателей Урала,

но дорогу мне преграждает бетонный

забор, и я вижу поверх него только

башенку на крыше дома. Я

возвращаюсь и захожу в заведение. В

нем довольно мало света, но не

темно. Оглядевшись, я обнаруживаю,

что это тот же самый деревенский

ресторан, с которого начинается

сон. На бревенчатых стенах висят

яркие керосиновые лампы, и в зале

довольно людно. Здесь явно

готовятся к торжественному

застолью. Бегают официанты в белых

фартуках, рассаживаются

посетители. Стучат стулья, и звенит

посуда. Я приглядываюсь к гостям

торжества. Это

какая-то мутная публика, где все

находятся в странной, необъяснимой

на первый взгляд связке. Тут и

уголовные “быки” (среди которых и

парень в шортах), и какие-то

крашеные, совсем юные проститутки,

держащие под руку старичков,

напоминающих членов политбюро

бывшей КПСС. Толкутся полузнакомые

людишки из развалившейся

киностудии. У них потерянные,

испитые лица и собачий взгляд.

Много полубогемной шушеры, первой

хватающей стаканчики с кислым

винишком на презентациях,

вернисажах и прочих курултаях. Люди с видеокамерами и

микрофонами. Еще какие-то

зачуханные интеллигенты в

чудовищно завязанных галстуках,

старающиеся сохранить праздничное

выражение лица. Среди этого сброда

явно выделяются три холеные дамы в

разноцветных шиньонах и с

презрительно поджатыми губами. По

виду они цыганки. Непомерные груди

свисают до уровня колен. Я подхожу к

одной из них и спрашиваю: “По

какому случаю бал?” После долгой

паузы, смерив меня надменным

взглядом, толстуха отвечает, цедя

слова сквозь зубы: “Вы что, не

знаете, какое сегодня число?” — “А

какое число?” — спохватываюсь я и

вдруг вспоминаю, что сегодня

четырнадцатое — дата расстрела

царской семьи, и я присутствую на

поминках, но дама продолжает:

“Сегодня восемнадцатое брумера, и

мы отмечаем премьеру нашего фильма.

Через девять минут начинаем

поздравления. Вас, кстати,

приглашали?” — “Кстати, нет”, —

говорю я и тут начинаю узнавать в

толпе все больше знакомых лиц. Все

это людишки, так или иначе

погревшиеся у костерка кровавой

истории в Ипатьевском доме и

получившие на этом кто скандалец,

кто нетощие командировки в

жирненькие страны, кто аудиторию в

лице романовского потомства, кто

телеэкран, какую-никакую

известность, а кто и вполне

ощутимые нерусские бабки. Тема была

прибыльная, а при навыке и умении из

всего этого можно было сварганить

вкусный и полезный супчик на много

лет.

Вот вывод WebMD:

"Спящая на левом боку женщина улучшает кровообращение в организме малыша. И свое собственное! Так что это хорошо для них обоих".

В общем, преимуществ сна на левом боку очень и очень много. Собираетесь ли попробовать это новое правило?

Пожалуйста, поделитесь этой жизненно важной медицинской информацией с семьей и друзьями!

(голосов:0)
Похожие статьи:

К чему снится поезд, железная дорога и все с этим связанное расскажут сонники о поездах.

Женский сонник

Поезд во сне женщины, к чему?

Видеть сон про Поезд – Поезд во сне предвещает путешествие. Видеть себя в поезде, под которым нет рельсов, означает, что вас ждут серьезные волнения из-за дела, которое со временем станет источником вашего благосостояния. Ехать во сне на верхней полке спального вагона - к реальной поездке и неприятному попутчику. Кроме того, вы зря истратите деньги, которые могли бы использовать с большей выгодой. Товарный поезд во сне предвещает перемены к лучшему.


девочка

Рождение девочки во сне по славянским сонникам

Няньчить девочку во сне (для мужчин) - мысли об отцовстве; рождение новой идеи.

Приснились новорожденные дети мальчик и девочка - новые замыслы и проекты.

Дети во сне - это символичное олицетворение ваших замыслов, проектов и намеченных дел, которым наяву вы готовы отдать частичку себя и подавляющую часть своего свободного времени.


Если вы ищите ответ на вопрос, к чему снится билет на поезд, то открыв любой сонник увидите, что это объясняется как желание резко изменить свою жизнь. Такой сон не несет в себе никакой опасности, он просто раскрывает ваши тайные желания и подсказывает, как лучше поступить.


Комментарии к статье Вот такой вот сон:
Загрузка...
loading...


2015-2016